Грейс и Джексон, ещё недавно такие счастливые в шумном Нью-Йорке, начали новую главу своей жизни. Они оставили тесную квартиру ради просторного фамильного дома Джексона, затерянного среди полей и лесов. Тишина, которая сначала казалась благословением после городского гула, постепенно стала ощущаться иначе.
Рождение малыша стало огромным счастьем, но и переломным моментом. Первые месяцы пролетели в суете, недосыпе и радостных хлопотах. Однако к полугоду что-то изменилось. Джексон, всегда такой внимательный, стал задерживаться на работе. Потом появились "подработки" — срочные заказы, требующие его присутствия в соседнем городке. Домой он возвращался поздно, уставший, часто отмалчивался. Расстояние между супругами, которое раньше измерялось сантиметрами на диване, теперь стало похоже на широкую, холодную реку.
Грейс оставалась одна. Дни текли медленно, сливаясь в однообразное полотно, где главными событиями были кормления, прогулки с коляской по пустынной дороге и монотонный стук старых половиц. Огромный дом, полный теней и скрипов, который должен был стать их семейным гнездом, начал давить на неё. Она ловила себя на том, что подолгу смотрит в окно на пустынную дорогу, будто ожидая кого-то, кто никогда не приедет.
Её внутреннее состояние начало проявляться вовне. Сначала это были мелочи. Она могла начать готовить ужин, а потом бросить всё на полпути и уйти в другую комнату, словно забыв о включённой плите. Иногда она часами переставляла вещи в детской, а потом, сражённая внезапной апатией, оставляла всё в беспорядке. Её настроение стало непредсказуемым: тихая задумчивость могла в мгновение ока смениться раздражением на плач ребёнка, а затем — приступом безудержной, почти истерической нежности.
Она стала говорить странные вещи. Могла утверждать, что слышала шаги на чердаке, когда дом был пуст, или что видела чьё-то лицо в окне сумерками. Джексон, приезжая на выходные, отмахивался, списывая всё на усталость и нервное напряжение. "Тебе просто нужно выспаться, дорогая", — говорил он, избегая её взгляда. Но в его глазах читалась не столько забота, сколько растущее беспокойство и какая-то отстранённость.
Одиночество Грейс перестало быть просто физическим. Оно превратилось в плотную, почти осязаемую субстанцию, наполнявшую комнаты старого дома. Она чувствовала, как её прежнее "я", весёлая и уверенная жительница мегаполиса, медленно растворяется в этой тишине. Её действия теряли логику, подчиняясь какому-то внутреннему, неконтролируемому импульсу. Порой ей казалось, что она наблюдает за собой со стороны, как за героиней чужого, постепенно сгущающегося триллера, и не может ничего изменить. А стены дома, хранившего секреты многих поколений семьи Джексона, молчаливо взирали на эту немую драму, будто ожидая своего часа.
